logo

ПРОЗА/Григорьев Константин

Константин Григорьев

Григорьев Константин

Санкт-Петербург

31 год

РУС

Голод (отрывок)

1

Клюква тяжело переставляла ноги. Копыта вязли в грязи, превратившей дорогу в чавкающее месиво. Марфа сидела в телеге, упёршись боком в низкий борт. Рядом лежал ребёнок, завёрнутый в серые тряпки. Это её дочь. Горячка изводила девочку несколько последних дней. Вчера, под вечер, она умерла.

Марфа изредка подвывала, тихо, но пронзительно, как побитая собака. Сразу и не поймёшь, чего в этом звуке больше – боли, обиды или отчаянья. У неё было пятеро детей. Муж и старший сын ушли на фронт ещё в самом начале войны. Вернутся ли — неведомо. Письма от них перестали приходить с прошлой весны. Второй сын умер незадолго до прихода врага в деревню. Нелепо — расшибся в колодце. Дочери пережили оккупацию, но голод, этот бесстрастный палач, изощрённый и неторопливый, их не пощадил. Они умирали одна за другой. Теперь пришёл черёд младшенькой, самой любимой, на которую слёз попросту не осталось.

Дед Егор правил телегу, не разжимая сведённых до боли зубов. На душе было паршиво. От воя Марфы сердце сжималось, а тёплый тулуп вдруг совсем престал греть. Дед Егор клял себя за то, что никак не мог вспомнить имени умершей девочки. Он не понимал, как такое возможно. Марфа жила через два двора, в последнем доме перед Язью, высохшей до широкого ручья реки. Считай соседка. Он сызмальства знал всех её детей. И … И не мог вспомнить ни их имён, ни внешности. Знал только, что они были. Более того, даже лицо младшенькой за ночь успело поблекнуть, словно кто-то специально размыл картинку в памяти. Он всё ещё мог бы её узнать. Но что будет через день? Странно всё это.

Дорога резко пошла в гору, змеёй взвилась между замшелыми валунами и чахлыми берёзами. Деревья в молочной дымке тумана казались покалеченными солдатами, вытянувшими кривые тела в почётном карауле, безмолвно провожавшем мёртвую девочку в последний путь.

Клюковка остановилась, уронила голову. Её бока вздымались и опадали. Рёбра под рыжей шкурой проступали даже когда кобыла выдыхала. Дед Егор дёрнул поводья. «Давай, родненькая, — подумал он, – не далеко осталось». Клюковка всхрапнула, дёрнула головой и побрела в подъём.

Марфа снова завыла. Дед Егор бросил на неё взгляд через плечо. Жалкое зрелище: ссутулившаяся, с невидящими глазами. Женщина походила на тряпичную куклу, набитую мясом. Из неё будто выдавили волю, не дававшую умереть все эти месяцы. Соседка ещё жива, но смерть уже манит её костлявым пальцем. А она этому только рада. Он повернулся обратно к дороге. Чужое горе должно остаться чужим. Время нынче тяжёлое — всех жалеть, никакой жалости не хватит. Да и в собственный дом в любой момент может прийти беда.

— С каждым днём всё хуже, — сказал Яков, он шёл пешком, рядом с телегой от самой деревни.

— Что хуже? – спросил дед Егор.

— Туман…

Яков был из породы жилистых: сухой, высокий, сильный. Голод превратил его в скелет, обтянутый жёлтой кожей. Некогда густая борода поредела и торчала во все стороны клочками. В глазах поселился безумный блеск, то ли фанатичной веры, то ли наоборот неверия. В этом следовало бы разобраться. Но не сейчас, потом, когда наступит мирное время. А пока Яков заменял отца Никона, казнённого через неделю после прихода врагов в деревню. Священнику вспороли брюхо, а потом подвесили на берёзе, росшей прямо напротив входа в церковь, за ноги и причинное место. Отец Никон слишком громко призывал всех побросать дома и уйти в лес, в партизаны. Яков проводил службы, следил за церковью и ещё ходил по домам, проверял, есть ли мёртвые. Если находил, звал деда Егора. Яков – очень полезный человек.

— Что туман? – переспросил дед Егор.

— Густеет он, — ответил Яков.

— Держится он долго, это да…

— Плохой он, — перебил Яков. — Я два дня назад к озеру хотел сходить. Думал там с рыбой попытать, раз уж в реке нет. Километров на пять от деревни отошёл и едва не заплутал, всё от тумана белое. Руку перед собой вытянешь, и ногтей на пальцах уже не видно.

Короткому рассказу Якова дед Егор поверил. Туман на самом деле был необычным. Он опустился на следующий день после того, как свои отбили деревню, то бишь в начале февраля. С тех пор уже месяц прошёл, а туман всё ещё стоит. Чудное дело, только думать об этом совсем не хочется.

Дорога кончилась раскатанной площадкой, упиравшейся в край котлована. Здесь собирались построить что-то, по местным меркам грандиозное, но война спутала планы. Рабочих эвакуировали, а котлован остался щериться в небо железными зубами-сваями, безразличный ко всем людским бедам.

Дед Егор остановил Клюкву. Спрыгнул с козлов. Открыл левый борт. Петли скрипнули. Их давно пора смазать, да нечем.

— Приехали, Марфа, — сказал дед Егор.

Женщина не обратила на него внимания. Немного выждав, он снова к ней обратился:

— Марфа?

Соседка вздрогнула. Посмотрела на деда Егора. Его передёрнуло. Страшные у Марфы глаза, мёртвые, будто стеклянные.

— Приехали? Хорошо… Спасибо тебе, спасибо, — невнятно проговорила женщина и слезла с телеги.

Подошёл Яков. Вдвоём они вытащили девочку. Поднесли тело к краю котлована, положили на землю. Деду Егору ребёнок показался непомерно тяжёлым. За десяток шагов он успел вспотеть и запыхаться.

Яков затянул молитву. Дед Егор слушал в пол – уха, сняв шапку, всматривался в туман, скрывавший другую сторону котлована непроницаемой завесой. Он привёз сюда много людей. Теперь они лежат там, внизу, безымянные и безликие. Он забыл их всех. За спиной всхлипнула Марфа, всё-таки, у неё нашлось немного слёз.

— … Аминь, — закончил Яков, ни разу не упомянув имя девочки в молитве, нагнулся и столкнул ребёнка вниз.

Она кулём покатилась по крутому склону, пара секунд, и пропала в белёсом мареве, будто и не было. Дед Егор обернулся, хотел предложить Марфе довезти её до деревни. Женщина уже успела дойти почти до дороги. Туман превратил её в размытое пятно чёрного цвета. Шаг, другой, и она исчезла совсем.

— Нельзя так делать, — повернувшись обратно к котловану, выдохнул дед Егор.

— Как делать? – выдержав короткую паузу, отозвался Яков.

— Людей в яму сбрасывать, будто мусор. Паршиво это.

— Успокойся, дед.

В руках Якова появилась жёванная папироса, скрученная из жёлтой бумаги. Ловким движением он сплющил один из концов, устроил папиросу в уголке рта. Из кармана полушубка достал спичку. Чиркнул по ногтю большого пальца раз, другой. На третий серная головка с шипением занялась бледным огоньком, на мгновение согревшим туман жёлтым светом. Яков прикурил, дёрнув рукой затушил спичку.

— У меня лопата есть, давай спустимся и похороним, как полагается? – предложил дед Егор.

— Кого ты хоронить собрался? Всех? Там вместе с нашими солдатами хорошо за сотню наберётся.

— Хотя бы девочку.

— Перестань, старик. Ты на грязь то не смотри, чуть глубже и земля ещё мёрзлая. Сколько сил зря потратим. Не то сейчас время, не до условностей. О живых думать надо, а мёртвым всё равно где лежать. Когда полегче станет, тогда и похороним. Бог простит.

Двумя затяжками Яков докурил папиросу, бросил бычок под ноги.

— Не забивай себе голову, — уходя, посоветовал он.

 

2

Дед Егор остался один. А вокруг тишина такая, будто в погреб засунули. Ни звука ветра, ни треска деревьев. Ничего. Даже Клюква притихла. При желании можно было расслышать шум собственного сердца. Его удары отдавались в ушах раскатами хриплого колокола. Дед Егор не мог уйти. Мысли о девочке не давали покоя. Нельзя её так бросать. Он чувствовал – если уйдёт сейчас, непременно случится что-то плохое. Необычная такая уверенность, хоть и лишённая всякого основания она была непоколебима, как стена из доброго камня.

Он вернулся к телеге. Похлопал Клюковку по боку, ослабил подпругу — лошади стоять придётся долго. Из-под скамейки на козлах достал лопату с коротким черенком, длиною едва в локоть, и тяжёлым лотком, бурым от засохшей грязи. «А сдюжу ли?» — подумал дед Егор. «Сдюжу» — ответил сам себе.

Спуск дался тяжело. Раскисшая земля быстро сменилась скользкой глиной. Тяжёлые сапоги, каждый весом с кирпич, так и норовили разъехаться в стороны. Спасала лопата, дед Егор втыкал её в глину и использовал как опору. Одно радовало – подниматься будет проще.

Подтаявший снег укрывал дно котлована грязным покрывалом. Туман преобразил оглобли железных свай в размытые силуэты истуканов, в молчаливом бездвижии справлявших службу древним богам, о которых давно никто ничего не помнит. Покойники, которых скинули сюда раньше, теперь превратились в серые холмы.

Дед Егор пошёл по следу примятого снега. Девочка укатилась недалеко, упёрлась в одно из старых тел. Он огляделся. Сбоку, в нескольких шагах, торчала свая. Дед Егор решил оттащить ребёнка к ней, попробовал сделать это одной правой, не выпуская из левой лопаты. Не вышло. Варежка соскальзывала с ткани савана. Лопату пришлось на время бросить и взяться двумя руками. Подтащив девочку к нужному месту, он вернулся за лопатой. Прикинув размер ямы, расчистил снег под сваей и стал копать.

Как и предупреждал Яков, дело это оказалась непростым. Замёрзшую глину приходилось рубить ребром лотка на мелкие куски и только потом откидывать в сторону. Дед Егор взмок. Вначале снял шапку и варежки, а потом и тулуп. Стало легче.

Махая лопатой, он ни о чём не думал. Болела поясница, мышцы рук ныли, голова кружилась из-за сбившегося дыхания. Но он не обращал на это внимания. Просто продолжал копать. Время потерялось. Когда яма, наконец, была готова, он не мог сказать сколько минут или часов потратил.

Он немного постоял, согнувшись, позволяя сердцу успокоиться, а дыханию восстановиться. Пора заканчивать. Дед Егор взял девочку на руки, подумал, что так будет правильно. В спине хрустнуло. Бог с ней. Он аккуратно положил ребёнка в яму. Вновь взялся за лопату.

Маша… Так звали девочку, вспомнил дед Егор, забрасывая тело глиной. У неё были большие, но невыразительные глаза, серые как хмурые ноябрьские дни, светлые волосы и целая россыпь веснушек на щеках. Она часто улыбалась и смеялась. Как можно было всё это забыть?

Закончив закапывать, дед Егор вонзил лопату у изголовья могилы, так, что лоток полностью ушёл в глину. Она останется тут. Немым напоминанием.

Вдалеке загрохотали пушки. Полдень. Солдаты начали ежедневный обстрел. Дед Егор оделся и пошёл обратно.

Из котлована он выбрался грязным. Вопреки ожиданиям подъём вышел трудным. Большую часть склона пришлось ползти на четвереньках. И теперь на коленях, варежках, рукавах тулупа, шапке, и даже на лбу, красовались бурые пятна глины.

Клюква стояла спокойно, грохот артиллерии её не пугал. Дед Егор подтянул подпругу. Кобыла повернула к нему голову, в её печальных глазах, с каплями зелёного гноя в уголках, читался немой вопрос: «Опять ехать?». Он погладил её по отощавшей шее.

Высоко в небе, спрятавшимся где-то за туманом, закаркали вороны. Деду Егору всё чаще казалось, что вокруг кроме людей, его лошади и этих самых ворон больше нет ничего живого. Он забрался на козла, взял поводья. Следует торопиться. Через несколько часов начнёт смеркаться, а работы впереди ещё много.

3

Мухи – большая деревня. До войны здесь жило почти пятьсот человек. Сейчас — хорошо если пятьдесят наберётся. В пустых домах поселилась смерть. Дед Егор чувствовал спиной её взгляд. Она смотрела на него через десятки тёмных окон со спокойным интересом. Как быстро не беги, как высоко не прыгай, конец всегда один. Это нервировало. Он подгонял Клюкву, но кобыла не реагировала, продолжала еле плестись.

Телега ехала по главной улице, тряслась на разбитом танками асфальте хуже, чем на грунтовке. Похороны Маши изменили деда Егора. С глаз сорвали пелену. Он против воли смотрел по сторонам, цеплял взглядом стены пустых домов и вспоминал…

Вот в этом, с покосившимися забором, жил Стёпа, старый друг, он давно уже овдовел, а дети уехали в город. Они иногда навещали старика. С каждым годом всё реже. Стёпу дед Егор отвёз в котлован две недели назад. В соседнем доме, ограждённом высоким забором из красного кирпича, жила богатая семья. Они с год как появились в деревне. Люди скрытные, как добро своё нажили, никто не знает. Всегда вежливые, но близких отношений за это время так ни с кем и не устроили. Исчезли сразу, как война началась… Имена… Лица… Вынырнув из глубин памяти, они кружили в голове весёлый хоровод.

Всю свою жизнь дед Егор прожил в Мухах. Он знал здесь всех. Кого-то лучше, кого-то хуже, но всех. Как это можно было забыть? Как можно было жить день за днём, не обращая внимания на происходящее вокруг? Как… А, главное, зачем память вернулась? Он бы и рад оставить всё как было, только чувствовал, теперь не выйдет. Судьба у него отныне — смотреть на агонию родной деревни. Чем закончится война больше не имеет значения. Мухам – конец. Деревня не оправится, захиреет и исчезнет.

На перекрёстке дед Егор свернул направо. Узкая дорога, посыпанная мелким щебнем, вела к лагерю своих.

4     

 В отличие от врагов, свои, деревенские дома не занимали. Они устроились на брошенной ферме, стоявшей у подножья холма. Её хозяин разорился ещё до войны. С тех пор она пустовала и медленно таяла, сельчане неспешно растаскивали ферму на доски, кирпичи и прочие пригодные в быту запчасти.

Свои подлатали крыши двух коровников, сарая и хозяйского дома. В одном коровнике теперь барак, в другом склад, сарай приспособили под кухню, а хозяйский дом занял командир. На холме развернули пушки, из которых каждый день палили. Если верить солдатским разговорам, линия фронта уже далеко на западе, но тут, поблизости, на высоте окопалось несколько сотен вражеских недобитков. Хорошо окопались, основательно, зарылись в землю и огрызаются. Не хотят сдаваться вражины.

Дед Егор завёл телегу во двор, остановился напротив крыльца хозяйского дома. Из сарая вышел щуплый солдатик с огромными круглыми очками на носу, он тут был за завхоза.

— Здорова, дед, — подойдя к телеге, поздоровался очкарик.

— Здравствуй, — отозвался дед Егор.

— Поздно ты что-то сегодня. Ребята уж подумали не случилось ли чего.

— Добро всё, Фёдор. Девочка умерла в деревне. Хоронить ездил.

— Умерла – плохо, — врал солдат, всё равно ему было, о том говорили глаза, новость о смерти ребёнка никак не потревожила сковавшее их безразличие. – Ты дед, поспешай. Телегу к складу правь. Ребята там ящики уже подготовили.

— Мне бы командира вашего повидать.

— А он тебе зачем?

— Дело есть, — уклонился от ответа дед Егор.

— Дело так дело, — очкарик дёрнул плечами. – В доме он сейчас. Только ты сначала телегу к складу подгони. Пусть ребята грузить начнут.

Дед Егор дёрнул вожжи. Очкарик посторонился. Клюква с неохотой зашагала к коровнику.

У распахнутых ворот, рядом с уложенными штабелями продолговатыми ящиками, сбитыми из выкрашенных в зелёный цвет досок, стояло четверо солдат. Все на одно лицо: серые, осунувшиеся, небритые, с потухшими глазами. Один — с перебинтованной головой. Бинт несвежий, жёлто-белого цвета, с коричневым пятном засохшей крови и серыми разводами грязи. Они угрюмо курили. Табака, впрочем, как и патронов со снарядами, хватало. Раз в две недели из тыла приходили грузовики. Восемь, иногда десять машин. Они в избытке привозили этого добра и немного еды.

Дед Егор остановил телегу напротив ящиков. Спустился с козлов. Открыл борт.

— Грузите ребята.

Солдаты молча принялись за работу, а дед Егор пошёл к хозяйскому дому. На крыльце стоял караульный, спиной привалившись к стене. Он деда Егора знал и пустил без вопросов, лишь предупредил:

— Ты это, обувку в прихожей сними, да тулуп свой на крючок повесь. Там на вешалке места много. А командир сейчас в большой комнате, обедает, значит.

Дед Егор кивнул и вошел в дом. В прихожей, как и просил солдат, разделся. Шапку с головы снял, но оставлять её не стал. Прижав к груди, прошёл в следующею комнату, где замер в нерешительности. В фермерском доме до сего дня бывать не приходилось, а тут три двери и лестница на второй этаж. Поди разбери, где большая комната, в которой обедает командир. Он уже хотел вернуться назад и попросить солдата проводить, но услышал музыку, она доносилась из-за левой двери. Туда дед Егор и пошёл.

Комната и впрямь большая. Судя по светлым квадратам на обоях раньше здесь было много мебели. Теперь только огромный круглый стол. Как его сюда занесли – особый вопрос. На глаз, как не разбирай, он никак не проходил в дверной проём. Потому, наверное, и остался тут, а не пригодился в чужом хозяйстве.

Командир сидел за столом. Верхние пуговицы кителя расстёгнуты. Молодой парень, тридцати нет. Коротко стриженные волосы изрядно тронуты сединой. Лицо красивое, черты правильные, подбородок квадратный – волевой. Но это не главное. Было в этом лице что-то такое, какая-то твёрдость, взглянешь и сразу понимаешь – военный человек.

Рядом с командиром стояла полная тарелка каши и алюминиевая кружка с чаем, она дышала паром. Командир к обеду ещё не приступил. Чистая ложка лежала подле тарелки. Он отмечал что-то карандашом на большой карте, разложенной на столе. Приёмник стоял тут же, рядом с электрической лампой на гибкой ножке, светившей на карту тёплым светом. Лампа поразила деда Егора даже больше, чем приёмник. Тока в деревне не было уже как полтора года, батарейки изъяли ещё в начале войны. Электрического света, если не считать того, что от автомобильных фар, он не видел давно.

Заметив гостя, командир оторвался от карты.

— Здравствуйте, Егор Николаевич, — щёки у командира гладко выбритые, даже румяные, но глаза такие же пустые, как и у его солдат, — чем обязан?

— Вопрос у меня, — дед Егор стоял на пороге, нервно теребя в руках края шапки.

— Слушаю.

— Лошади ваши все попередохли давно уже. А овса у вас много хранится.

— Т-а-а-а-к, — протянул командир, сцепив на затылке руки в замок, откинулся на спинке стула. – Вы, Егор Николаевич, считаете, что норма на лошадь маленькая? Добавки просите?

— Нет, я не про то. Я вот думаю, нельзя ли овёс людям раздать? Зачем вам столько… А мы с голоду мрём…

— Людям значит… То есть вы обвиняете меня, следовательно, и всю армию, в нечестном распределении еды.

— Нет же. Честно вы всё делите… Но овёс…

— А что овёс? – перебил командир. – Он не мой, казённый и подотчётный. А вдруг понадобится? С меня же спросят. Не смогу отчитаться — к стене поставят и свинцом накормят. Сейчас с этим делом строго. Никак не могу его отдать. Мог бы — вот прямо сейчас бы раздал. Веришь? — дед Егор не верил. — Мои ребята тоже тут бока не отъедают, от лишней тарелки каши, пусть даже и из овса, не откажутся. Вы бы лучше спасибо сказали, что погреба ваши снова не трясём. Кто знает, что у вас там попрятано.

— Пусто там. Давно уже всё вычистили. И вы, и враги.

— Опасные слова, дед, — командир сел нормально, взял кружку, сделал большой глоток. — Но, честные. Знаю я, что у вас там пусто. Но овёс отдать не могу, извини. Порядок надобно соблюдать, иначе всё развалится, и победы нам не видать. Понимаешь?

— Понимаю… — дед Егор потупился. – Но и вы поймите, народ голодный, про овёс если узнает, что много его, как бы дурного не вышло.

— Да ты никак угрожаешь? – губы командира растянулись в улыбке, в сочетании с пустыми глазами она смотрелась жутким оскалом оголодавшего хищника, дорвавшегося до мяса.

— Нет, конечно, нет.

— И правильно. А дурное мне не страшно. Если быть точным — вас осталось сорок пять человек, считай одно бабьё да дети. Из относительно молодых мужиков — один Яков. И это ещё потом разобраться следует, чего это он тут задницу свою греет, а не на фронте, — командир сделал паузу, съел пару ложек каши и выпил ещё чаю — … Так вот. Ну узнают в деревне про овёс и что? Время нынче военное, закон строгий, пуля – главный судья. Побубните у себя по домам, да и успокоитесь. С другой стороны, люди могут узнать, что я тебе, по доброте душевной, шкурой своей рискуя, овса на самом деле больше нормы выделяю. Такого земляки твои могут и не простить. Толпа она на расправу коротка. Особенно когда расправляется со слабым.

— Не правда это.

— Да? Скажешь семье из мешочка овса не отсыпаешь?

Дед Егор промолчал, только сгорбился да голову опустил.

— Иди уже. Работа тебя ждёт. Будем считать — не было этого разговора. Пусть всё остаётся как есть. Согласен?

— Да.

5

 Из хозяйского дома дед Егор вышел удивлённым и злым. Злым на самого себя, на свою бесхребетность и трусость. Удивлённый ответом командира. По дороге к ферме идея с овсом казалась правильной, настолько очевидной, что непонятно почему она до сих пор не пришла в голову кому другому, хотя бы тому же командиру… Люди мрут голодной смертью, а этот молокосос рогом упёрся. Подотчётный у него овёс, видите ли.

Солдаты загрузили больше половины дневной нормы ящиков. Клюква, то и дело косясь на зелёную пирамиду в телеге, обречённо фыркала.

— Вы что же, ребятки? – возмущённо спросил дед Егор. – Она же не сдюжит столько разом!

Солдаты ничего не ответили. Курили, да смотрели своими пустыми глазами. Лишь тот, что с забинтованной головой, отвёл взгляд в сторону.

— Ладно уж, — забормотал дед Егор, — до холма дотянем. Но в подъём она всё это не потащит, итак уже умаялась. Часть придётся сгрузить.

Он забрался на козла. Взял в руки поводья. Работа есть работа.

Пришлось делать шесть ходок. Под конец Клюква еле переставляла ноги. Дед Егор часто останавливался, давая животине отдохнуть. В подъём солдаты толкали телегу, помогая лошади. Сердце обливалось кровью. Он боялся, что Клюква падёт. Обошлось, но работа затянулась до половины седьмого.

Вечерний сумрак уже набирался силы, грозясь превратиться в ночную темноту. Дед Егор стоял рядом с телегой, упёршись плечом в борт. Поджидая очкарика, смотрел на загон между двумя коровниками. Раньше там выгуливали коров. Теперь складывали пустые ящики из-под снарядов и патронов. Хотя солдаты и рубили их на дрова, за месяц, что свои стоят в деревне, гора собралась приличная. Когда всё кончится, и деревня умрёт, ящики, наверное, останутся здесь на многие годы, немым памятником войне. До тех пор, пока не придут новые люди, те, для кого отзвуки прошлого будут сродни зубной боли.

— Что это с тобой дед? – очкарик подошёл незаметно, его голос заставил вздрогнуть.

— Ничего, устал просто, — отозвался дед Егор.

— Бывает. Держи вот, — очкарик протяну мешок с овсом. – Тут чуть больше чем обычно. Командир распорядился. Лошадка твоя, говорит, совсем на дохлую стала похожа.

Больше всего деду Егору сейчас хотелось выхватить этот мешок, да зарядить им в лицо очкарику. Пусть командир знает, как он относится к издёвкам. Он сдержался, не то время, гордость не уместна. Взял мешок и даже спасибо сказал.

— Бывай дед, до завтра, — попрощался очкарик, засунув руки в карманы, зашагал в сторону сарая.

Дед Егор спрятал овёс в нише под скамейкой на козлах.

— Дед, — окликнул незнакомый голос, низкий и прокуренный.

Он обернулся. Рядом стоял солдат с перевязанной головой. Полумрак заострил черты его худого лица. Глаза солдата бегали, старательно избегая остановки на деде Егоре.

— Держи вот, — солдат достал из-за пазухи что-то бесформенное, завёрнутое в белую тряпку. – Тут хлеб, мяса вяленного пара полосок. Бери. У тебя внуки и невестка, я слышал.

— Не могу я взять, — ответил дед Егор.

— Бери, — зло бросил солдат, и считай силой впихнул свёрток.

Правый рукав солдатской гимнастёрки задрался. Дед Егор успел разглядеть на внутренней стороне запястья татуировку – сплошь залитую чёрной краской трёхзубчатую корону, такие в тюрьмах душегубцам набивают. Солдат затараторил:

— У меня у самого родители там, — он неопределённо махнул рукой, — считай с самого начала войны весточки никакой. Слышал и у них голодно. Может и им кто поможет. Как я тебе. Только командиру не говори, что я еды дал. Он не потерпит. У него всё по порядку должно быть.

— Спасибо…

— Не благодари, — солдат быстро зашагал прочь.

Свёрток добавился к мешку с овсом. Поступок солдата смутил деда Егора. Не ожидал он такого. За день насмотрелся на них. Все они скорее мертвы, чем живы. Ко всему безразличные, с потухшими глазами. Раньше он не замечал этого, теперь вот заметил. Дед Егор взял Клюкву под уздцы и повёл к дому. Пешком долго, зато лошади легче.

6  

Он старался не думать. Считал шаги, от одного до ста, потом по новой. Монотонные числительные гнали мысли прочь. Стоит какой из них показаться, как «шестьдесят три» или «двадцать семь» взашей отправляют её обратно, туда откуда вылезла.

Хоть Клюква и шагала бодро, знать чувствовала – скоро отдых, на дорогу до дома ушло больше получаса. Ночь успела вступить в полную силу, укутала деревню в одеяло, сотканное из темноты.

Дед Егор загнал телегу во двор. В окне, смотревшим из кухни, за тонкими занавесками дрожал тусклый огонёк. Невестка не спит. Сразу и не скажешь, радоваться тому или нет. Дед Егор прислушался к себе. Под сердцем стало тепло. Всё-таки приятно, когда тебя кто-то ждёт. Пусть даже и почти чужой человек.

Он закрыл ворота, стянул рукавицы, рассовал их по карманам тулупа, со столба, к которому крепилась одна из створок ворот, снял старый фонарь с помутневшими от времени стёклышками. Достал спичку, зажёг, чиркнув головкой об ноготь. Десять лет как бросил курить, а навык остался. Раскрыл фонарь, запалил огарок свечи внутри. Распряг Клюкву. С фонарём в руке подошёл к курятнику, у закрытой двери, прямо на сходнях, лежал брезент. Дед Егор подтащил его к телеге. Достал мешок с овсом и солдатский свёрток. Накрыл телегу брезентом. Прихватив еду, повёл лошадь в хлев.

В нос ударил запах конюшни. Ни с чем несравнимый аромат, собравший в себе запахи овса, конского пота, навоза и соломы. Дед Егор поставил фонарь на закрытый деревянный ящик, стоявший по правую руку от входа, рядом положил мешок и свёрток.

Пока была жива жена, они держали солидное хозяйство: гусей, кур, коров, свиней и пару лошадей. Когда Люба ушла, деду Егору хозяйство стало в тягость. Он избавился сначала от скота, потом и от птицы. Остались только лошади. От них он отказаться не мог – любил. Ветерок пал в начале войны, от какой-то хвори, местного ветеринара забрали на фронт в первой волне призыва, помочь никто не смог. А Клюква держалась. Пока…

Лошадь сама зашла к себе в стойло. Дед Егор почистил её, накрыл попоной. Она благодарно ткнулась мордой в плечо хозяина. Он потрепал её гриву. Задал корма: в деревянном лотке смешал с сеном полученный от очкарика овёс (не весь, немного оставил себе, точно, как говорил командир), из пластиковой бочки битой пиалой набрал воды в поилку.

Клюква всхрапнула, принялась за еду. Дед Егор на прощание похлопал кобылу по боку, закрыл стоило, забрав свет и еду, пошёл домой.

Вторая ступенька крыльца привычно скрипнула, как могут только старые доски. От этого звука на душе стало легче. Ступень словно сказала: «Всё нормально, есть в мире неизменные величины».

Сени узкие. Напротив, входа – дверь в дом; слева – дверь в чулан; справа, под окном стоял стол с двумя выдвижными ящиками. На нём железное ведро для воды. Дед Егор заглянул в него – полное. Хорошо. Невестка днём сходила до колонки. Фонарь он поставил на стоявшую рядом со столом газовую плиту. Вещь совершенно бесполезную. Баллоны с газом из Мухи пропали раньше, чем электричество. Хорошо хоть дом дед Егор построил по старинке, вокруг большой печи, так, что все четыре комнаты касаются её стен. Печь и обогреет, и еду на ней приготовить можно, и с дровами проблем нет, особенно сейчас, были бы только силы.

Дед Егор разулся. Затушил фонарь. Вошёл в дом. Переступая через порог, ещё и голову пригнул, дабы не чиркнуть макушкой по притолке. Дверь закрыл за собой на железный крюк – привычка, оставшаяся после оккупации. Когда враги занимали деревню, он ещё и ворота с калиткой запирал на засовы. Теперь же только дверь на крюк, да и то по старой памяти, а не из-за надобности.

Невестка сидела на стуле, за столом, сгорбившись, лицом к окну. На плечах вязанный платок, волосы собраны в пучок. Руки лежали на клеёнке стола, сложенные друг на друга, словно она старательная школьница, слушающая очередной урок.  Невестка безотрывно смотрела на пламя свечки, стоявшей перед ней на чайном блюдце. Капли расплавленного воска превратились в причудливые холмы.

— Поздно ты, — сказала невестка.

— Ага, — ответил дед Егор.

Он снял тулуп, повесил его на вешалку рядом с дверью. Надо бы его почистить, да сил нет, займётся этим завтра по утру. Шапку дед Егор надел на плоское навершие насоса, труба которого торчала из досок пола рядом с умывальником. Когда было электричество, ходить за водой до колонки не было надобности.

— Где дети? – спросил дед Егор.

— Спят. Сеня совсем слабый, — невестка говорила ровным тоном, но на окончание каждого слова голос дрожал, слабенько так, едва слышно. Чувства спрятаны. Пусть глубоко, но ненадёжно. Стоит посильнее надавить, и они полезут наружу.

Сеня – самый младший и, как водится, самый любимый, белокурый пацанёнок, больше всего похожий на своего отца. Следом Егор, ему тринадцать исполнилось, он мечтает уйти на фронт, к папке, громить врагов. Когда было не так голодно и сил больше, он пробовал сбежать. Отловили на железнодорожной станции. Алька – самая старшая, скоро шестнадцать, считай взрослая девка.

— На вот, — дед Егор положил на стол мешок с овсом и солдатский свёрток. – Тут, как обычно, и подарок от доброго человека.

— Подарок… Мало это. Сам знаешь…

— Знаю.

— Мяса надо, понимаешь. Мяса.

— Ты за старое? Нельзя Клюкву трогать, сколько раз тебе объяснял!

— Знаю я. Не дура. Не протянем без неё. Но знаешь, кажется мне, ты бы всё равно её забить не дал. Любишь ты эту скотину. Больше чем меня, больше чем детей. Ладно я. Человек чужой. Но дети то, они же кровь сына твоего. Как животное можно ставить выше родной крови?

Дед Егор долго не отвечал. Правда была в словах невестки, горькая и некрасивая. Сын давно уже уехал из Мух, бросил родителей тянуть старость в одиночестве. Он раз лишь вернулся в деревню, перед свадьбой, невестку показал. С тех пор не появлялся, даже на похороны матери не приехал. Дед Егор сына не винил, дело молодое, семья своя, заботы городские. Всё так, да только обида под сердцем угнездилась, да грызла год за годом, подъедая любовь к сыну, покуда от неё не осталась блеклая тень. Что ему невестка. Что ему внуки и внучка. Ветерок и Клюква за годы стали роднее всякой родни.

— Не правда это, — выдавил наконец он из себя ложь.

— Мы сюда приехали, — забормотала невестка, — думали война не доберётся. От талонов продуктовых убегали. От страха. От воя сирен. От свиста бомб и гула самолётов. Думали, спасёмся тут, скроемся, пройдёт война мимо, только подолом платья своего мерзкого заденет…

Она повернулась к деду Егору. Лицо у неё вытянутое, с тонким носом. Красивым раньше было, благородным. Теперь высохло, паутина морщин разрезала кожу как трещины уставшую от засухи землю. А ещё глаза… Дед Егор едва не отшатнулся. Мёртвые глаза, как у солдат. Отблеск свечи и вовсе превратил их в стёклышки, мутные, со всем смирившиеся.

— В самую гущу угадили…

Невестка заплакала. Редкие слёзы медленно катились по щекам. Страшно это. Такие глаза не могут плакать. Не должны. Дед Егор через силу заставил себя обнять невестку.

— Тихо, Оля, — зашептал он. – кончится всё скоро. По-старому заживём.

Она повела плечами, скидывая его руки, чему дед Егор был рад.

— Ничего уже по-старому не будет. В печи каша стоит, поешь. Я спать пойду.

Она встала из-за стола и ушла к себе, в большую комнату с вишнёвым сервантом и телевизором. Дед Егор достал из тёплого нутра печки железную тарелку с кашей.

7

 Дед Егор спал плохо. Ночью стреляли. Одиночные хлопки и хриплые трели пулемётов резали тишину не хуже, чем острый нож чуть прихваченное холодом масло. Когда под утро, ещё до восхода солнца, кто-то принялся стучать в дверь, он проснулся сразу, отворил. Ожидал увидеть Якова с дурной вестью о новой смерти. Ошибся, в сенях стоял солдат, тот самый, с забинтованной головой. На его плече висела винтовка, в руке он держал фонарь, яркий, газовый. Дед Егор прищурился.

— Утро доброе, дед, — солдат говорил тихо, видно не хотел больше никого будить. – Командир зовёт тебя и кобылу твою. Срочно.

— Быстро может не получиться, — предупредил дед Егор.

— Сам смотри старик. Мне велено позвать и поторопить. Я позвал и поторопил. Туалет у тебя где?

— Через сарай пройдёшь, на заднем огороде.

— Спасибо.

Дед Егор вернулся в свою комнату, с приездом родни из самой крайней, там теперь дети, он перебрался в эту, сразу за кухней, принялся натягивать одежду, прямо поверх исподнего. Невестка проснулась. Дед Егор увидел её в дверном проёме, кутавшуюся в халат. Лицо бледное, припухшее, словно и не лицо вовсе, а поднявшееся дрожжевое тесто.

— Куда ты? – спросила она.

— На ферму. Солдаты зовут.

— Ага, голодный уйдёшь.

Деда Егора передёрнуло от этой механической заботливости. Ненастоящая она. Как он мог столь долго жить в этом и не замечать?

— Нам, старикам, много не надо. Детям отдай. Я вечером поем.

— Хорошо.

Невестка ушла обратно к себе.

Дед Егор торопился, но всё равно потратил на сборы почти полчаса. Солдат ждать не стал, ушел, оставив газовый фонарь. Дед Егор повесил его на угол телеги, по левую руку от себя. Там, в борт, была вкручена чугунная шпилька, специально для таких дел. Фонарь на удивление хорошо рассеивал и утренний мрак, и туман. Ехать в его компании было одно удовольствие. Даже Клюква шагала бодрее.

У фермерского дома разожгли большой костёр. Оранжевое пламя обгладывало разбитые ящики из-под снарядов. Ветра не было. Искры поднимались вверх столбом. Подсвеченный ими туман превратился в багряное марево.

Деда Егора ждали. Сам командир стоял у костра, спрятав руки в глубоких карманах серого, трофейного плаща со споротыми с плеч погонами. Он смотрел в огонь и чему-то улыбался. Рядом четверо солдат обступили полукольцом тощего паренька во вражеской форме, со связанными за спиной руками. Вид у паренька помятый: форма порвана, лицо в чёрных разводах грязи и засохшей крови. Он затравленно озирался заплывшими глазами и всё время шевелил губами, распухшими до размера вареников.

Дед Егор остановился недалеко от костра. Командир медленно, словно нехотя, повернулся к нему.

— Долго ты, — сказал он.

— Извините, — других слов дед Егор не нашёл.

— Ничего. Ты посмотри какого орла ночью отловили. Настоящий лазутчик! Кольцо прошёл, до нас добрался! Даже расстреливать жалко.

Командир склонил голову, смотрел внимательно, почти не моргая. Дед Егор молчал.

— Чего не спрашиваешь, зачем я тебя позвал?

— Вы и сами расскажите, — деду Егору было не по себе, командир внушал страх, в свете красных всполохов костра он казался не человеком. А чем-то другим, человеком лишь притворяющимся.

Командир рассмеялся.

— Дерзкий ты, дед, — он подошёл к телеге. – Значит слушай: я, пленный и двое солдат поедем с тобой. Нам к церкви надо. Хочу народу врага показать, виновника всех бед, пусть пар выпустят.

— Пешком быстрее будет.

— А нам торопиться некуда. Пока мои ребята народ деревенский к площади пригонят. Тебя-то я срочно для порядка лишь вызвал.

Дед Егор представил, как оставшиеся в живых бабьё и дети будут наблюдать за расправой над пленным. Подобное в деревне уже видели, когда враги казнили отца Никона. Мерзко это. Получается, свои от врагов несильно-то и отличаются.

— Чего это ты на меня смотришь так, дед? – командир прищурился. – Никак недобитку сочувствуешь? Ты осторожней, от жалости к врагу и до измены не далеко. А с изменниками у нас разговор короткий.

— Я не хочу, чтобы внуки с внучкой смерть снова видели.

— За это не переживай. Я распорядился твоих не трогать.

— Спасибо.

— Не за что.

Командир сел рядом с дедом Егором. Двое охранников, как по команде, взяли пленного под руки, грубо подвели к телеге, тычками загнали в кузов, следом забрались сами.

— Трогай, — приказал командир.

8

Добирались молча. Только пленный что-то невнятно бубнил на своей тарабарщине и иногда вставлял исковерканные акцентом слова: «Пощадите» и «Не надо». Дед Егор безотрывно смотрел на спину Клюквы. Его опять мучало прошлое. Оно воскресило в голове призрак довоенного времени, теперь такого далёкого и не настоящего, словно сказка или фильм по телевизору. Призрак размеренно перебирал чётки из лиц погибших друзей, знакомых и родных, горестно вздыхая, обещал, что это конец, отныне война вечна и дальше жизни не будет. Одно лишь существование.

Солдаты в телеге ни о чём не думали. С безразличием провожая взглядами силуэты домов, мечтали вдоволь наесться и выспаться, ещё о женщинах. Но перво-наперво — поесть и поспать.

Командир думал о войне. Сквозь её пекло, полагал он, могут пройти лишь по-настоящему сильные, способные разорвать цепи морали и культуры, коими любое цивилизованное общество старательно опутывает каждого своего члена. Слабые же ломаются или погибают. Война делает жизнь простой. Сила – вот, что становится главным. Сила приравнивается к закону и правде. И чем сильнее ты, тем больше у тебя правды.

Командир всё чаще ловил себя на мысли о том, что искренне хочет лишь одного – бесконечной войны. Он считал себя человеком сильным, именно сейчас получившим ту свободу, о которой раньше даже не смел мечтать. Ему претило мирное будущие. Он не хотел возвращаться к старой работе. Не хотел учить глупых детей. Не хотел терять обретённую власть. Но… рано или поздно война всё же закончится. Командир, на автомате, не заметив своего движения, погладил пистолет в кожаной кобуре, крепившейся на поясе под плащом. Если что, у него есть выход. Лучше уйти сильным, чем снова заставлять себя жить в мире слабых.

Колёса скрипели. Телегу трясло на разбитой дороги. Светало. Дед Егор затушил фонарь. До площади осталось недалеко.

9   

 Церковь стояла на краю поляны, сразу за которой деревня кончалась, и начинался лес. Местные привыкли называть это место площадью. Здесь собирались решать важные вопросы, касающиеся всей деревни разом, и на праздничные гуляния. От того площадью и назвали.

Церковь старая, из камня, построенная ещё при царе. Она пережила красных и перестроечную разруху, теперь вот переживает ещё одну войну. Небольшая, с тремя закомарами, световым барабаном и золотистым куполом, увенчанным крестом. Ещё с одного бока раньше была выпуклая пристройка апсиды, а с другого паперть. Они не сохранились.

Враги церковь, считай, не тронули. Сняли витражи с окон, да вынесли иконы, как ни странно, прочую утварь они оставили без внимания. Красные, в своё время, были куда более щепетильны до церковного добра. Они даже плитку с пола сняли и утащили двери портала. Так что, оккупацию церковь, в отличие от отца Никона, пережила малой кровью.

Дед Егор не был тут с того самого дня, когда казнили священника. Силуэт церкви в утреннем полумраке с размытыми туманом чертами приобрёл сходство с акварелью, тревожной и зловещей, принадлежавшей кисти явно больного на голову мастера. Деду Егору на мгновение стало жутко, он даже перекрестился.

— Набожный, смотрю, — заметил командир. – К дереву правь.

Дед Егор молча выполнил приказ. Пристроил телегу под самой берёзой. Солдаты уже успели согнать деревенских, но не всех, собралось человек тридцать. Безмолвная толпа угрюмо стояла, понурив головы. Бабы да дети, несколько дряхлых стариков и Яков. Тот стоял немного в стороне, а рядом с ним Марфа. Солдаты обступили людей полукольцом, винтовки в руках.

— Этого из телеги, — распорядился командир.

Охранники вытолкали пленного. Перебираясь через борт, он упал. Неловко поднялся. Один из охранников, успевший спуститься первым, сильным ударом в спину заставил парня опуститься на колени. Командир с козлов перебрался в кузов телеги. Расправив плечи начал говорить:

— Доброе утро, граждане. В это нелегкое, военное время, нам всем трудно. Но скоро это кончится. Доказательство перед вами! На коленях стоит свинья, что посягнула на нашу землю! Свинья, что ценою наших жизней и свободы, хотела устроить себе счастливое будущее!

Толпа зарокотала. Пленный тряс головой, безостановочно повторял лишь одно слово: «Пощадите».

— … Смотрите на эту свинью! Сейчас она жалкая и побитая! Мы показали им свою силу, мы отомстим за всю нашу боль стократ. Будем гнать их прочь с нашей земли!

Я хочу, чтобы вы увидели смерть этой свиньи. За всех погибших, за всё горе и лишения, что мы уже пережили, и что нам ещё только суждено пережить, враги заплатят высокую цену!

Одна из женщин нагнулась, зачерпнула горсть мёрзлой с ночи земли и швырнула её в пленного. Чёрный снаряд угодил в грудь. Люди взбесились, даже дети принялись забрасывать парня землёй. Он продолжал молить о пощаде.

Дед Егор хотел бы не смотреть, но не мог оторвать взгляда от лиц односельчан. Ненависть и злость сломали знакомые черты, превратив лица в уродливые маски. Он и подумать не мог, что люди, не смотря на все выпавшие на их долю лишения и испытания, способны на такую животную ненависть.

Толпа колыхнулась, волной накатила на пленного. В одно мгновение он оказался в самой её гуще. Каждый норовил ударить врага, плюнуть и прокричать в лицо ругательства. Командир наблюдал за расправой молча, заложив руки за спину. Его солдаты улыбались. Лишь один смотрел в сторону, на скелет берёзы за телегой, тот, что с забинтованной головой.

Одна из женщин, дед Егор не смог её толком рассмотреть, с воем набросилась на пленного и вцепилась ему в шею. «Мясо!» — закричал кто-то в толпе. Началась свалка. Пленный пропал под телами навалившихся на него людей.

Командир выхватил из кобуры пистолет. Дважды выстрелил в воздух. Толпа отпрянула, освобождая вокруг лежавшего на земле пленного пространство. Лица людей вновь изменились. Дед Егор видел уже не злость и ненависть, а голод. Люди смотрели на врага как на тарелку с мясной похлёбкой, облизывая губы, потирая в нетерпение руки.

Пленный сел. Правой рукой зажал шею. Сквозь пальцы сочилась кровь. Он больше ничего не говорил. Он больше ни о чём не просил. Его окружили не люди — чудовища. А с чудовищами говорить бесполезно.

— Видите, во что эта свинья и её родичи хотят превратить нас? – словам командира вторили вороны, их хриплое карканье звучало музыкальным фоном. – Они пришли к нам в надежде сломать наш дух, превратить в животных, а потом поработить, — командир говорил, запрокинув голову, разведя руки в сторону, пьянящее чувство власти наполняло тело лёгкостью. – Но мы не такие! Мы сильнее. Враг уже бежит. Победа будет за нами, и очень скоро!

Женщина с перемазанным грязью лицом, настолько сильно, что и не узнать, сплюнула, бросилась на врага. Она очень сильно хотела есть, всё прочее значения не имело. Командир выстрелил. Женщина упала на спину с простреленной головой. Командир выстрелил ещё раз. Он целился в грудь врага. Вышло неудачно, пуля угодила в живот. Парень завалился на бок. Он не кричал, лишь мычал от боли. Этот горестный звук подействовал на людей как ушат с холодной водой. Они скинули с себя пелену нахлынувшей на них кровожадности. Отворачивались от раненного человека и неловко переступали с ноги на ногу. Словно не они минуту назад готовы были разорвать врага на части и съесть.

Заплакал ребёнок. Командир выстрелил снова. Пистолетный хлопок оборвал муки пленного.

— Тела женщины и врага останутся лежать под деревом, — пряча пистолет в кобуру объявил командир, — как напоминание. Женщина — о непозволительной слабости. Враг — о скорой нашей победе. Можете расходиться по домам.

Он перебрался обратно на козла.

— К ферме правь, — сказал деду Егору, — сегодня обстрел начнём раньше.

10

После казни врага люди в деревне стали умирать часто. Яков приходил почти каждое утро. Вдвоём, реже с родственниками умершего, они отправлялись к котловану. Яков читал молитву, затем сбрасывал тело или тела (дважды случалось так, что за ночь умирало сразу два человека), потом уходил. Дед Егор доставал лопату, нормальную с длинным черенком (теперь он всегда возил её с собой, клал в кузов у самого борта), спускался вниз копать могилу. Имена и лица умерших больше не забывались, а спуск в котлован и подъём обратно выходили многим легче, чем в первый раз – появилась сноровка. Закончив с похоронами, дед Егор ехал на ферму. Можно сказать, жизнь вернулась в старую колею. Новыми были лишь кошмары, мучавшие каждую ночь, и страх. Страх необъяснимый. Дед Егор не мог понять, чего же конкретно он боится. Порой накатывали приступы паники. Тогда он начинал бояться всего: солдат, односельчан, пустых домов, даже невестку и собственных внуков. Но в целом, жизнь вновь обрела размеренность. Это закончилось на шестнадцатый день после казни.

Дед Егор вернулся домой после работы на ферме. Невестка сидела за столом и плакала. На полу, у её ног лежала холщовая сумка, набитая чем-то под завязку. Дед Егор замер на пороге. Сквозь всхлипы невестки он услышал мужской хрип и девичьи охи. Повернул голову к вешалке. На крючке, рядом с его тулупом (в последние дни на улице потеплело, и он сменил его на плотную штормовку) висел трофейный плащ со споротыми погонами. Он разом всё понял, но верить не хотел.

— Как ты могла? – глухо спросил дед Егор, невестка повернулась к нему. – Меня попрекала, а сама что? Дочь родную…

— Да что ты понимаешь? – зашептала она, утирая слёзы кулаками. – Я бы сама под него легла! Да слишком старая и некрасивая. А тут еда, — невестка толкнула ногой сумку, — понимаешь, еда. Нам без неё никак!

— Внуки где?

— В бане.

Дед Егор толкнул входную дверь.

— Чего это ты удумал? – спросила невестка.

— Не твоё дело!

— Не чуди!

Она бросилась на него. Дед Егор отмахнулся. Злость разбудила силы. Невестка отлетела, ударилась спиной в противоположную от входа стену. Он вышел из дома. Когда вернулся, уже с топором, невестки на кухни не было. Зато там стоял командир, с ленцой застёгивавший пуговицы кителя.

— Убить меня решил? – спросил он.

Дед Егор перехватил топор двумя руками.

— Дурак ты, дед, — командир совершенно не боялся. – Я жизни вам спасаю. Невестке, детям, тебе и даже кляче вашей. Что ты так таращишься? Уходим мы дед, понимаешь? Завтра по утру снимаемся. А вы остаётесь. Три недели никаких подвозов сюда не будет. Понимаешь?

Дед Егор понимал. Три недели без еды, даже без этих жалких крох, что распределяли солдаты – смерть. Он опустил руки.

— Вижу, понял, — командир подошёл к вешалке, снял с крючка плащ. – Если экономить будете, на три недели хватит, — он кивком указал на сумку что лежала на полу, — а в сенях, если не заметил, у плиты стоит мешок с овсом. Это для животины твоей. Хотя, можете и сами съесть. Если ещё и лошадь забьёте, так вообще сыто заживёте.

Командир накинул на плечи плащ.

— Вот ещё, — он достал из кармана чёрный телефон, положил на стол. – Внучке твоей подарок. Сейчас толку от него ноль, но потом пригодится. Перестань ты уже дуться. Война, дед. Не мы такие, жизнь такая.

Проходя мимо, командир похлопал деда Егора по плечу.

— И знаешь, на твоём месте я бы поостерегся. Ты видел у церкви, на что народ голодный способен. Лошадь твоя, когда еды совсем не станет, многих смутит, мясо как-никак.

Командир ушёл. Дед Егор бросил топор на пол, сел за стол, спрятал лицо в ладонях. Он помнил лица людей и готовность толпы сожрать другого человека. Помнил, как легко они потеряли рассудок. Страшно.

Пришла внучка. Села рядом, обняла за плечи.

— Не казни себя, дед, — попросила она. – Кончилось всё уже. Кончилось.

Он ничего не ответил. Он запутался, больше не видел разницы между хорошим и плохим, не знал, как жить дальше. Ладони, вдруг, стали мокрыми от слёз.

11

 Командир сказал правду. Ночью в деревню приехала колонна грузовиков. Дед Егор проснулся от надсадного урчания десятков моторов. Солдаты погрузились быстро. К рассвету на ферме в память об их пребывании остались лишь гильзы из-под снарядов, пустые ящики, да мусор.

Прошла неделя. Еду не подвезли. Всё как говорил командир. Невестка экономила. Несмотря на это ели они лучше, чем раньше. Она даже перестала попрекать деда лошадью, и ничего не говорила, когда каждый день в обед он щедро отсыпал овса в кормушку своей кобылы. Хоть про себя и думала, что овёс можно было бы и поберечь, мало ли что.

Яков больше не приходил. То ли люди в деревне перестали умирать, то ли Яков сам преставился, толи, попросту, плюнул на свои обязанности. Дед Егор не знал и узнавать не собирался. Он следовал совету командира – остерегался. Под рукой всегда держал топор. Из дома выходил только за водой к колодцу. Дров, слава богу, хватало. На ночь запирал калитку и ворота. Хлев закрывал на висячий замок, ключ от которого носил на шее, на шнурке рядом с крестиком. В своей настороженности дед Егор дошёл до того что закрывал в сарае дверь, ведущую на задний двор к туалету и дровнице, на засов. И невестке с детьми наказал не забывать про задвижку.

Прошло ещё две недели, и ещё одна. Итого, с отъезда солдат — четыре. Еду так и не подвезли. Оставленный командиром мешок показал дно. Кончался и овёс. Невестка всё чаще заводила беседы о Клюкве. Она просила, она умоляла деда Егора забить кобылу. Он уходил от таких разговоров. Хоть и понимал, что невестка права – овса почти не осталось. Скоро Клюква падёт от голода, на неё уже сейчас не взглянешь без боли – кожаный мешок, набитый костями. Клюква больше мучилась чем жила. Но он не мог убить её.

Дед Егор стал плохо спать. Он часто просыпался по среди ночи и выходил во двор, проверить хлев. Ему стало казаться что за Клюквой охотятся. Он порой замечал силуэты людей под окнами дома со стороны дороги обычно ближе к сумеркам. Да и невестка всё чаще бросала странные взгляды на его шею. Она, наверняка, старалась придумать как бы ей завладеть ключом и самой разобраться с Клюквой.

12

Этой ночью дед Егор проснулся даже раньше, чем обычно. Механические часы на кухне только-только отбили час ночи. Он поднялся, накинул на плечи штормовку, ноги сунул в галоши, прихватив топор вышел из дома.

Ворота хлева были распахнуты, оттуда лился тусклый, свечной свет дрожавший как руки старого алкоголика, таким мелким мелким, нервным тремором. Сбитый замок валялся на земле. Дед Егор сглотнул. Под сердцем заныло, а во рту пересохло. На одеревеневших ногах, стараясь не шуметь, он подошёл к сходням, встал сбоку, спрятавшись за створкой ворот. Из хлева доносились голоса:

— Нет овса! – приглушённо воскликнула женщина.

— Как нет? Лучше ищи! – дед Егор узнал голос Якова.

— Да нет тут ничего. Я уже везде посмотрела.

— Не может быть. Овса много должно быть. За месяц никак не кончить.

— Тебе та почём знать?

— Солдат один сказал. Ладно, ты это, за сараем проверь. Дровницу видела?

— Да.

— В ней посмотри, может он мешки там прячет.

— А если нет?

— Нам и кобылы хватит. Протянем как-нибудь.

Женщина спустилась по сходням. Вскоре дед Егор услышал протяжный скрип петель. Воровка вышла на задний огород. Перехватив поудобней топор дед Егор поднялся в хлев.

Яков стоял на пороге стоила. Пытался вывести Клюкву. Кобыла упиралась.

— Руки убери! – хотел крикнуть дед Егор, но из-за пересохшего горла получился тихий хрип.

Яков замер. Медленно повернул голову. Дед Егор не видел его почти месяц, за это время Яков сильно сдал. Одрябшая кожа табачного цвета висела скомканной бумагой, сам он весь ссохся и съёжилась, казалось даже кости стали тоньше.

— Дед – Яков неловко улыбнулся, у него почти не осталось зубов, — а мы тебя будить не хотели.

— От лошади отойди, — Дед Егор приподнял топор и потряс им с угрозой.

— Да перестань, дед. Чего жмёшься? Поделись лошадкой, а? Она большая и нам и вам хватит. Главное же ещё чуть-чуть до тепла потерпеть. Там птица появится, у меня силки есть. Не пропадём. Или может свои приедут. Еды привезут. Дед, нам бы чуть-чуть продержаться.

Яков сделал маленький шажок по направлению к деду Егору.

— Не позволю лошадь трогать!

— Ну что ты. Она же сама вот-вот сдохнет.

Яков сделал ещё шажок. Теперь расстояние между ними стало меньше трёх метров.

— Давай так, — дед Егор старался говорить уверенно, получалось не очень, голос дрожал, — ты и баба твоя уходите.

Ладони вспотели, топорище стало скользким, а сам топор с каждой секундой всё прибавлял и прибавлял в весе.

— Как мы можем уйти? Мы же умрём, дед. Разве не долг верующего человека помочь брату своему по вере в трудный час? Скажешь нет дед?

Яков кинулся вперёд. Дед Егор, толком не понявший, что происходит, уж очень быстрым оказался Яков, инстинктивно отмахнулся топором. Убивать не хотел. Но лезвие, словно с топором управлялась судьба, а не дрожащие старческие руки, впилось точно в шею, немногим выше плеча. Брызнула кровь. С булькающим хрипом Яков упал. За спиной завизжали. Дед Егор выронил топор, обернулся. На сходнях стояла женщина, он узнал в ней Марфу.

— Я не хотел, — сказал дед Егор, и утёр лоб, размазав по коже кровь Якова. – Случайно вышло.

Женщина бросилась прочь, не прекращая кричать. Дед Егор повернулся обратно к Якову. Тот ещё не умер, мелко дрожал в луже собственной крови. Его выпученные глаза таращились в потолок, скрюченные пальцы зажимали рану, кровь толчками сочилась сквозь них. Деду Егору стало дурно. Закружилась голова, хотелось уйти отсюда. Он пересилил себя, опустился рядом с раненным. Надо как-то помочь Якову. Пока решал, как именно, стало поздно. Яков умер.

Клюква встревоженно била копытами по полу. Дед Егор поднялся. Подошёл к лошади, погладил её по шее.

— Тихо, моя хорошая, тихо.

Она ткнулась носом в его плечо. Он потрепал её за ухом. Клюква рухнула, едва не придавив собой деда Егора. Он чудом успел выскочить из стоила, сильно стукнувшись плечом об перегородку.

Лёжа на полу лошадь дёргала ногами и хрипела почти как человек.

— Как же так, — шептал дед Егор, — как же так. Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй.

Клюква заржала. И было в этом звуке столько боли что дед Егор заплакал. Лошади надо помочь. Он поднял валявшийся рядом с Яковом топор. Встал над головой Клюквы широко расставив ноги. Взявшись за топорище двумя руками, развернул топор обухом вниз. Он взмолился богу, прося силы, чтобы всё закончить одним ударом. Занёс топор.

Свеча потухла. Дед Егор не смог. Взревев он швырнул топор в дальний угол стоила. Не смог. Трус. Слабак. Клюква жалобно заржала. Он опрометью выскочил из хлева. Забежал в дом. Перепуганная невестка стояла в темноте по среди кухни выставив перед собой хлебный нож, с узким, волнистым лезвием.

— Что там? – спросила она.

— Клюква умирает.

Он не стал рассказывать о Якове и Марфе.

— Говорила же я тебе, — страх сменился радостью, — сама она скоро сдохнет. Теперь позаботиться о ней надо.

— Вот сама эти и занимайся.

Дед Егор снял с вешалки старую шубу. Ему было холодно. Его трясло.

— Совсем ты из ума выжил.

Он не ответил. Молча вышел во двор. Клюква в голове продолжала жалобно ржать, умоляя о последней услуге, оказать которую дед Егор не смог.

13 

Дед Егор устроился на летней веранде – узкой комнатке, пристроенной сбоку дома, едва вмещавшей продавленный диван-книжку в сложенном положение и низкую тумбочку. Он лежал, накрывшись шубой. Мыслей в голове не было. Он редко дышал и почти не моргал. Со стороны мог бы вполне сойти за покойника. Иногда дед Егор проваливался в сон, неглубокий и короткий. Ему снились кошмары. В памяти от них ничего не оставалось, но он просыпался в ознобе, мокрым от испарины.

Невестка пришла под вечер. Замученная и растрёпанная. Она поставила на тумбочку железную тарелку с похлёбкой. Варево густо дымило и сладко пахло мясом.

— Почему про мужика, зарубленного ничего не сказал? – спросила она.

Дед Егор не ответил. Даже головы к ней не повернул, продолжал смотреть в потолок.

— Ладно, бог с ним. Я его на огороде у туалета похоронила. А лошадь мы кое-как разделали. Дети помогли. Может посмотришь? Там много чего осталось, мы же толком не знаем, как это делается.

Дед Егор молчал.

— Сволочь ты бездушная, — беззлобно бросила невестка и ушла, оставив похлёбку.

Он сел. Посмотрел в тарелку. В бульоне плавали три куска мяса тёмно-коричневого цвета. От аппетитного запаха затошнило. Дед Егор понимал из кого это угощение. Он вышел с тарелкой на улицу, выплеснул содержимое под дверью на веранду. Тарелку положил рядом. Вернулся обратно на диван. До подбородка натянул шубу. Запах старой, лежалой вещи отбил мясной аромат.

Дни потеряли свой счёт. Уже и не сказать сколько прошло с той ночи, когда пала Клюква. Дед Егор почти не вставал, только если по нужде. Он много спал. Поначалу часто приходила невестка. Дед Егор не обращал на неё внимания. Совсем не разговаривал и делал вид будто бы её вовсе нет. В конце концов невестка плюнула на старика. Если тому так хотелось сдохнуть, пусть подыхает. Его дело.

Силы уходили. Порой дед Егор представлял себя песочными часами с одним сосудом. Песок из него сыпался в бездну на дне которой ржали лошади, заключённые в вечные объятья тьмы. Когда исчезнет последняя песчинка, он умрёт.

На ослабшего старика накинулась горячка. Бред стёр грань между сном и явью. Смешав их в вязкое месиво. Дед Егор окончательно перестал понимать, что происходит вокруг. Жарко обняв, шуба шёпотом на ухо посоветовала не переживать об этом. Скоро всё кончится. Она права. Вот только что за надоедливая дрожь в плече…

— Де-е-е-д, де-е-е-д… — далёкий голосок, почему-то переполненный счастливым восторгом, назойливо звенел в ушах.

Дед Егор с трудом разлепил глаза. Рядом с диваном на коленях стоял белокурый пацанёнок и тряс его за плечо. «Внук» — подумал дед Егор. Но имени не вспомнил. Просто внук.

— Деда, живой! Хорошо! Там отец вернулся!

— Отец?

— Да! Они у дороги с мамкой обнимаются! Вставай скорее!

Внук скинул на пол ставшую неподъёмно тяжёлой шубу. Помог подняться. Ноги у деда Егора тряслись. Он ступал медленно, одной рукой вцепившись в плечо внука. Они вышли во двор. Туман стал совсем густым, через два шага толком ничего и не видно, лишь призрачные силуэты дрожавшие как листья на ветру. Внука это не смущало. Он уверенно потащил его через двор к воротам. Они вышли на улицу.

Не смотря на туман, дед Егор отчётливо увидел сына и невестку. Они стояли обнявшись, на обочине, в пол оборота к нему. Плечи невестки дрожали. Сын гладил её по волосам. Внук забыл о деде. Рванул к родителям. С разбегу вклинился между их ног. Дед Егор чуть не упал. Сын повернул голову. Посмотрел на него и улыбнулся. Внутри у деда Егора похолодело. Улыбка у сына хорошая, так искренне он улыбался только в детстве, а вот глаза… Болотная жижа, а не глаза.

— Папка приехал, папка приехал… — вопил внук.

Надо обратно на веранду. Спрятаться под шубой. Песок считай кончился. Раздалось лошадиное ржание. Не то что мучило его в кошмарах, переполненное болью и укором. Другое, зовущее. Дед Егор повернулся на звук. В тумане на дороге стояла лошадь. Она призывно била копытом об землю. Дед Егор не мог её разглядеть. Но размытые туманам очертания показались знакомыми. Дед Егор пошёл к лошади.

— Ты куда, отец? – спросил сын. – Останься с нами.

— Не обращай внимания, — сказала невестка, — твой старик совсем из ума выжил. Потом приведём.

— Не порядок это. Стой отец! Стой! Оте….

Голос оборвался. Туман за спиной проглотил сына, невестку и внука. Но дед Егор этого не видел, а даже если бы и видел, значения бы не придал. Сейчас для него в мире существовала только лошадь. Потому что это не просто лошадь – это Клюква. Должна быть клюква.

Туман стал непроницаемым. Дед Егор шёл. Босыми ногами (галоши остались на веранде) чувствовал, что ступает по дороге. Разбитый асфальт резал ступни. Лошадь приближалась. Наконец она обрела плоть. Это и в самом деле была Клюква. Только молодая и сильная. Поравнявшись с кобылой, он припал к её боку. Выгнув шею, она осторожно взялась зубами за ворот штормовки и потянула вперёд.

— Пойдём, родная, пойдём, — пробормотал дед Егор.

Они шли вдвоём сквозь туман. Клюква вела, глухо цокая копытами. В какой-то момент дед Егор услышал шум реки. Где-то далеко позади вороны разразились разочарованным карканьем.

На другом берегу Язи туман быстро сдавал свои позиции. Вскоре дед Егор уже мог различить деревья. Усыпанные почками ветви раскачивались словно подгоняя путника. За спиной зазвучал топот. Дед Егор обернулся. Из белой стены тумана выбежал солдат, тот самый, что поделился пайком. Поравнявшись с дедом Егором, он выхватил из-за пазухи лист плотной бумаги, сложенный пополам.

— Телеграмма дед! Живы они! Живы! – прокричал солдат.

— Удачно добраться, – пожелал дед Егор.

— Спасибо!

Солдат убежал вперёд. Сквозь таящий туман пробились лучи солнца, нежные и тёплые. Дед Егор не торопился. Он знал, что теперь всё будет хорошо. За каким- нибудь из поворотов его будут ждать. Ветерок, жена и сынишка, ещё маленький, не предавший своих родителей.

 

 

    

 

 

                                               

 

 

HUNGER (ABSTRACT)

Klyukva was snailing heavily. Its hooves stuck in the soft mud that turned the road into slushing squash. Marpha was sitting in the cart leaning against the low edge. There was a child lying next to her. It was wrapped in dull rags. It was her daughter. She suffered from fever for the last few days. She died yesterday, in late afternoon.
Marpha howled from time to time, quietly but shrilly as if she were a kicked dog. One could not understand what that sound was like — whether it was pain, offence or despair. She had five children. Her husband and eldest son left for the fighting line at the very beginning of the war. Nobody knew whether they would come back. She stopped hearing from them last spring. Her second son died not long before the enemies came to the village. His death was absurd – he had a bad fall into the well. Her daughters survived military occupation but that hunger, that indifferent, refined and measured executioner did not spare their lives. Daughters died one by one. Now that was the youngest turn, the very loving daughter, there were no tears left.
Old Egor was driving the cart with his teeth painfully fastened. He was sucked. Marpha’s howl made his heart shrink, his warm overcoat suddenly stopped keeping him warm. Old Egor was cursing himself as he could not remember the name of that passed away girl. He could not understand if it was possible. Marpha lived two houses from him, in the last house that was next to the Yaz – a river dried-up from a broad stream. So she was his neighbour. He knew all her children since their childhood. And …. And he could remember neither their appearances nor their names. The only thing he knew was that they existed. Worse still, even the face of the youngest girl faded during the night as if somebody washed the picture out in his mind. He could have recognized her still. But what would happen in a day? Everything was very strange.
The road sharply run up the hill snaking between moss-covered rocks and weak birches. Trees in milk haze looked like crippled soldiers who stretched their cracked bodies in honour guard to silently pay their last respects to the dead girl.
Klyukovka stopped, her head fell. Its hips heaved and moved down. Its ribs under its red skin were seen even when the horse breathed out. Old Egor pulled reins. “Come on, dear”, he thought, “we are round the corner”. Klyukovka snored, pulled its head and went up the hill.
Marpha started howling again. Old Egor cast a glance upon her over his shoulder. The picture was very pitiful: Marpha was sitting there with her shoulders ragged and her eyes blind. The woman looked like a rag doll stuffed with meat. The woman looked as if somebody had squeezed out her will and the will was the only thing that had been keeping her alive all those months. Egor’s neighbour was alive still but Grim Reaper was tempting her with its bony finger. She was absolutely happy about it. Old Egor turned back to follow the road. Other people’s grief should be their grief. Current times were very difficult, it was not possible to feel sorry for everybody, if so – there would not be enough compassion at all. And one could face his own grief in his own house at any time.
“It is getting worse everyday”, said Yakov, he had been walking next to the cart from the village.
“What is getting worse?” old Egor asked
“Haze …”
Yakov was of a sinewy breed: skinny, tall, strong. Hunger turned him into a leather-covered skeleton. Once very bushy beard, now it thinned and looked as if one had been dragged through a hedge backwards. A crazed glint settled in his eyes, it was a glint of fanatical faith or on the contrary a glint of irreligion. One ought to work it out. But not now, later, when peaceful times would come. And currently Yakov was replacing Father Nikon who was executed a week later after the enemies had arrived in the village. The priest was disembowelled and then hung by his legs and tender bits on the birch growing opposite the church door. Father Nikon called everybody for leaving their places and joining the guerillas in the forest too loudly. Yakov held office, looked after church and also he visited houses checking for the dead. In case he found anybody, he called old Egor. Yakov was a very useful person.
“What about the haze?” old Egor asked again.
“It is becoming thicker”, Yakov said.
“It has kept for a long time, that’s …”
“It is evil”, — Yakov interrupted. “I wanted to go to the lake two days ago. I thought to try fishing there as the river is empty. Hardly had I gone five kilometers from the village when I near got lost, everything was white with the haze. If one stretches his hand in front of him, he won’t see even his fingers”.
Old Egor believed that short story of Yakov. The haze was really some mysterious. It came the day after friendly forces had reconquered the village, so it happened at the beginning of February. A month had passed since then, and the haze was still there. It was weird but he didn’t feel like thinking about it.
The road ended with a broken ground bumped up against the end of the ditch. Something groundbreaking for the village had been planned for building there but the war interfered with those plans. The workers were evacuated, the ditch was left with its iron teeth stilts baring into the sky indifferent to all human grieves.
Old Egor brought Klyukva to rest. Then he jumped off the high-bench. He opened the portside. Hinges cried out. He should have oiled them long time ago, but there was no oil.
“Marpha, here we are”, old Egor said.
The woman did not pay any attention to him. He waited for some time and then addressed her again
“Marpha?”
His neighour started. She looked at old Egor. He shuddered. Marpha’s eyes were agonizing, they were dead and looked flat.
“Are we? Good… Thank you, thank you”, the woman muttered and got off the cart.