logo

ПОЭЗИЯ/Данилова Стефания

Стефания Данилова

Данилова Стефания

Санкт-Петербург

24 года

СТАРЫЙ ДОМ

Я хочу с тобой познакомиться, старый дом.
Пить из чашек твоих и спать на твоей постели.
Запах старого фонда сильнее пьянит, чем ром,
а из окон твоих не так и страшны метели.

Не любитель гостей, выделяешь меня в толпе,
обращаешься, как отец лишь сумел бы к дочке.
Быть бессовестно ближней каждому, кто в тебе,
быть влюбленной в них вместе, а не поодиночке.

Я не буду сбегать в полуночный беспредел,
возвращаясь под утро, не буду водить мерзавцев,
чтобы ты потолком от курева не седел,
я хочу в тебе быть, а не просто тебе казаться.

Из углов — тени мёртвых, из шкафа — скелеты прочь!
Будет каждый сервиз к ладоням моим податлив.
Чтобы ты предо мной свой страх сумел превозмочь,
я в тебе поселю симфонию красных платьев.

А когда мне пространство с временем станут жать
так, что я окажусь у порога, полуживая,
пригласи меня жить. Покажи, как в тебе дышать,
на полуслове отказа перебивая.

РУС

НЕ НАДО

Что, если каждый Новый год
Весь мир заковывает в лёд,
Надежды гибнут в голове, в подвалах — крысы,
следы друг к другу во дворе.
Все исчезает в январе,
из жизни словно выбегая за кулисы.
А утром будет все с нуля,
и позовёт тебя гулять
твой мир, что вновь готов отдаться и открыться.

И дом, в котором ты жила,
сорокалетне-тяжела,
построят заново, и так же будет зваться
Простыми цифрами двумя,
и не слетят «помилуй мя»
слезами с глаз, которым заново шестнадцать.
Забудь друзей, поздравь врагов,
поди рекой из берегов
из сердца вон да с глаз долой, в словах размяться.

А под солоноватым льдом
тебе построят новый дом.
И ты научишься дышать в нем не на ладан,
а не задумываясь про
гештальт, закрытый как метро,
после периода полураспада.
И капельничная игла
убьёт в крови антитела
той памяти, которой больше быть не надо

What if on every New Year’s night
The world around is blocked with ice.
And hopes desert one’s mind, while rats die in the cellars.
Footprints from mine to your doorway –
In January all shades away,
Escapes reality for offstage darkened corners.
Then, morning starts it all anew,
The world out there calls for you
To have a walk, it opens up, it re-surrenders.
The house you lived in to become
Too heavy at your forty-one
Will be rebuilt, two simple digits they will call it,
Exactly as it used to sound.
And miserere won’t slip out,
No tears, cause sweet sixteen again your eyes are turning.
Forget your friends and hail your foes,
Its banks like river overflows,
Get out of sight, get out of mind, recite your best lines.
And under shiny brackish ice
They’ll build your new house, you’ll be wise
To get good lungfuls of fresh air, not be in tatters,
Without reflecting on gestalt
Brought to a closure in your mind,
Its half-life time be over, letting fragments scatter.
And intravenous line will kill
The antibody of your will
Which keeps afloat the memory that needn’t ever matter.

НАС ВСЕХ УЧИЛИ

Нас всех учили сдавать ЕГЭ и макулатуру,
ча-ща, жи-ши: нож справа, а вилка слева.
И если девушка в мини-юбке, то, значит, дура.
А парень должен быть чуть красивее, чем полено.
И каждый встреченный — это правда. Своя. И в доску.
Семь миллиардов различных правд на воздушный шарик,
застрявший в космосе. За то, что ты думал мозгом,
тебя одернут на первый раз. На второй ударят.
От гарантийной силы к свободе слова
маршрута нет. Поезда разграблены и горящи.
Никто не вздумает починить, если кто-то сломан.
И дело не в недостатке воли среди курящих.
На трассе, вьющейся от Идеи до Идеала,
мотоциклистам меняют миры местами.
И это небо — как треугольное одеяло —
под ним теплее и в зарубежье уже не станет.
У дальних звёзд точность снайперски стопроцентна.
Я детски верю в то, что не выстрелят в астрономов,
поэтов, рыщущих по ночам вдалеке от центра,
и тех, в ком бьются не ультрамодные метрономы.
Нас всех учили. Но мы прогуливали за школой,
где кроме вечных шприцов, бутылок, бычков и грязи,
в цветах заплеванных и залитых кока-колой,
росла любовь, не состоящая с ними в связи

ВО МНЕ СЕЙЧАС ГОВОРИТ УСТАЛОСТЬ

Во мне сейчас говорит усталость, мне не под силу перевести всю речь, что после нее
осталась засохшей глиной в моей горсти. Я из нее бы слепила Будду, каким он видится
мне во сне, но получается кукла вуду и я не знаю, что делать с ней.

Во мне вчера говорили вирши, но замолчали наперебой, и небеса несомненно выше,
чем прибережный морской прибой. Была б я этими небесами, была бы каждой из чаек в
нем, когда бы мне не понаписали про то, что надобно быть огнем, ты что, ведь это
кому-то нужно, ведь есть и путники, и дожди. Я незамужня, я бесподружна, мной
ненавидимо слово «жди».

И я б грешила напропалую, и отдавала бы за гроши себя, истасканную и злую, зачем
вам я как ловец во ржи, все только падают в эту бездну, предупреждениям вопреки, и
нет, наверное, бесполезней моей протянутой к ним руки. Вот потому ни руки, ни
сердца, раз ни кола, ни двора нема, отец нахмурен и мама сердится, что дочка горькая
от ума, а быть бы сладкой, а быть бы слабой и не разыскивать по уму, но нет со мной
никакого сладу уже, наверное, никому.

Во мне сейчас говорит усталость, но ей недолго еще толкать дурные речи свои
осталось с пятиметрового потолка. Во мне, сама того не желая, спит сердоликовая сова,
но между делом, она живая. Она готовит свои слова. Я приготовила летом сани и для зимы запаслась огнём.

Я буду этими небесами.
Я буду каждой из чаек в нем.